3 июля

ЭНДЖЕЛ КОМАНДУЕТ СЖАТЬ руку в кулак. Говорит:
— Вытяните указательный палец, как если бы хотели прикоснуться к кончику носа.
Берет руку Мисти с вытянутым пальцем и держит ее так, чтобы кончик пальца слегка касался черной краски на стене. Водит ее пальцем так, чтобы тот повторял след, нанесенный черной краской из баллона, обрывки предложений и каракули, кляксы и потеки; и Энджел спрашивает:
— Что нибудь ощущаете?

Просто на заметку: они, мужчина и женщина, стоят рядом в темной комнатушке. Они пробрались сюда сквозь дыру в стене, а снаружи ждет хозяйка. Просто чтобы в будущем ты знал этот факт — на Энджеле облегающие штаны коричневой кожи, которые пахнут как обувная вакса. Как кожаные сиденья машины. Как пахнет пропитанный потом кошелек, извлеченный из заднего кармана после дневных разъездов в машине. Запах, который Мисти притворялась, будто терпеть не может — вот как пахнут его штаны, прижатые к ней.
Каждые две секунды стоящая снаружи хозяйка пинает стену и требует:
— Вы мне можете сказать, что вы двое там затеяли?
Погода сегодня солнечная и теплая, присутствуют рассеянные облачка и заявление какой то хозяйки с Плизент Бич, мол, обнаружилась ее пропавшая обеденная ниша, и кое кому лучше бы прийти увидеть это немедленно. Мисти позвонила Энджелу Делапорту, и они встретились на палубе парома, чтобы ехать вместе. Он принес фотоаппарат и сумку, набитую пленкой и объективами.
Энджел, если ты помнишь, живет в Оушн Парк. Вот подсказка: ты замуровал ему кухню. Он говорит, что твое написание букв “м”, при котором первый изгиб выше второго, показывает, что ты ставишь собственное мнение выше общественного.
А то, как ты выводишь прописные “п”, отчеркивая последним штрихом низ изгиба, говорит о том, что ты никогда не ищешь компромиссов. Это графология, и эта наука не врет, говорит Энджел. Увидев слова в своей пропавшей кухне, он попросил осмотреть другие дома.
Просто на заметку, он утверждает, что твое написание прописных “д” и “у”, с уклоняющимся влево нижним завитком, показывает, что ты очень привязан к матери.
А Мисти сказала ему — да, с этим он угадал.
Они с Энджелом приехали в Плизент Бич, и парадную дверь открыла женщина. Она оглядела их, отклонив голову так, чтобы смотреть вдоль переносицы, выпятив подбородок и плотно сжав губы, сжав каждую мышцу в уголках рта, каждый жевательный мускул, в маленький кулачок, и произнесла:
— Питеру Уилмоту лень здесь показаться?
Эта маленькая мышца между ее нижней губой и подбородком, мышца mentalis, натянулась до такой степени, что подбородок пошел тысячами мелких впадинок, и она добавила:
— Мой муж с утра зудит без перерыва.
Мышца mentalis, складочная мышца, все мелкие мускулы лица, — вот первое, что проходят по курсу анатомии. После этого можно отличить фальшивую улыбку по тому, что мышца смеха и платизма оттягивают нижнюю губу, выворачивая ее, придавая ей прямоугольную форму и обнажая нижний ряд зубов.
Просто на заметку: знать, когда люди только изображают, будто ты им нравишься — невеликий навык.
В ее кухне, около дыры у пола, отслоились желтые обои. Желтый паркет покрыт газетами и белой гипсовой пылью. Возле двери — хозяйственный пакет, раздувшийся от выломанных гипсовых кусков простенка. Оборванные ленты желтых обоев завитками свисают из пакета. Желтые, утыканные крошечными подсолнухами.
Женщина стала у дыры, сложив на груди руки. Кивнула на дыру и сказала:
— Вон там.
Монтажники, рассказала ей Мисти, привязывают ветку к самой высокой точке нового небоскреба или моста, чтобы отпраздновать тот факт, что никто не разбился в процессе сооружения. Или чтобы принести новой постройке процветание. Это называется «венчать деревом». Изящная старинная традиция.
Эти подрядчики строители битком набиты иррациональными предрассудками.
Мисти попросила хозяйку не волноваться.
Складочная мышца той стягивает брови над переносицей. Levator labii superioris подтягивает верхнюю губу в презрительную гримасу и раздувает ноздри. Depressor labii inferioris ее оттягивает нижнюю губу, обнажая нижний ряд зубов, и она произносит:
— Волноваться должны вы.
За дырой — темная комнатушка, с трех сторон обрамленная встроенными скамейками, вроде «галеры» в кафе, только без столика. То, что хозяйка зовет «обеденной нишей». Обивка желтого винила, а по стенам над лавками — желтые обои. А поверх всего этого наляпано черной краски, и Энджел проводит ее рукой по стене, где говорится:
«…спасти наш мир, перебив эту армию захватчиков…»
Питерова черная краска аэрозоль, обрывки предложений и росчерки. Каракули. Краска кружит по живописи в рамках, по шелковым подушечкам, по желтому винилу обивки скамеек. Слова разбегаются по комнате во все стороны, по паркету пола, по потолку. На полу — пустые баллончики с черными отпечатками ладоней Питера, которые все еще сжимают каждый баллон.
Энджел командует:
— Дайте руку, — и скрепляет пальцы Мисти в кулак, оставив торчать только указательный. Приставляет кончик ее пальца к черной надписи на стене и заставляет очерчивать каждое слово.
Его рука крепко сжимает ее руку, направляя палец. Темный потек пота у ворота и в подмышках его белой футболки. Запах вина в его дыхании, оседающем на боку шеи Мисти. Как его глаза не сводят с нее взгляда, пока она безотрывно разглядывает выведенные черным слова. Вот как воспринимается эта комната.
Энджел прижимает ее палец к стене, направляя касание вдоль написанных там слов, и спрашивает:
— Ощущаете, что чувствовал ваш муж?
Если верить графологии, когда берешь указательный палец и обводишь им чей то почерк, или просто берешь деревянную палочку или ложку и пишешь поверх написанных слов, то можно в точности ощутить, что чувствовал писавший, когда выполнял надпись. Нужно разбирать нажим и скорость письма, надавливая так же, как давил писавший. Писать так же быстро, как должен был писать он. Энджел говорит, все это аналогично театральной методике. Как он выражается — метод физических действий Константина Станиславского.
Анализ почерка и театральная методика, как рассказывает Энджел, обрели популярность в одни и те же времена. Станиславский изучал работы Павлова и его слюнявой собаки, и работы нейрофизиолога И. М. Сеченова. Еще до этого Эдгар Алан По изучал графологию. Все пытались увязать физическое и эмоциональное. Тело и разум. Мир и воображение. Наш мир и мир иной.
Двигая палец Мисти по стене, он заставляет ее обводить слова:
«…наплыв вас с вашим бездонным голодом и шумными запросами…»
Энджел говорит шепотом:
— Если эмоция способна вызвать физическое действие, то человек, дублирующий физическое действие, способен воссоздать эмоцию.
Станиславский, Сеченов, По — все искали какой нибудь научный метод, чтобы производить чудеса по востребованию, говорит Энджел. Неограниченную возможность повторять случайное. Конвейер для разработки и производства спонтанностей.
Столкновение мистики и Индустриальной революции.
Тряпкой, которой начистили ботинки — вот как пахнет вся комната. Как внутренность широкого ремня. Перчатка вратаря. Собачий ошейник. Легкий уксусный душок пропотевшего ремешка часов.
Звук дыхания Энджела, — ее щека сыреет от его шепота. Его рука сдавливает ее капканом, сжимая ей кисть. Пальцы вонзаются Мисти в кожу. А Энджел говорит:
— Ощутите. Ощутите и расскажите мне, что чувствовал ваш муж.
Слова — «… ваша кровь — наше золото…»
Как чтение может напоминать пощечину.
По ту сторону дыры что то произносит хозяйка. Стучит по стене и повторяет громче:
— Займитесь тем, чем вы там должны заниматься.
Энджел шепчет:
— Вслух.
Слова гласят — «…вы чума, вы тащите за собой свои неудачи и отбросы…»
Двигая пальцы твоей жены вдоль каждой буквы, Энджел шепчет:
— Вслух.
А Мисти возражает:
— Нет, — говорит она. — Это просто бред сумасшедшего.
Водя ее пальцами, крепко заключенными в свои, Энджел подталкивает ее плечом дальше и дальше, говоря:
— Это просто слова. Их можно произнести вслух.
А Мисти возражает:
— Они злые. В них нет смысла.
Слова — «…убить всех вас будто принести в жертву, каждое четвертое поколение…»
Кожа Энджела горячо и упруго обтягивает ей пальцы, он шепчет:
— Тогда зачем вы приехали их увидеть?
Слова — «…по жирным ногам моей жены ползут варикозные вены…»
По жирным ногам твоей жены.
Энджел шепчет:
— Зачем было ехать?
Потому что ее дорогой милый глупый муж не оставил предсмертной записки.
Потому что она никогда не знала его с этой стороны.
Потому что она хочет понять, кем он был. Потому что она хочет разобраться, что случилось.
Мисти говорит Энджелу:
— Не знаю.
Строители подрядчики старой закалки, говорит она ему, никогда не берутся за постройку нового дома в понедельник. Только в субботу. Когда положен фундамент, его засевают горстью ржаных семян. Если по прошествии трех дней семена не прорастут, — тогда строят дом. Хоронят под полом или замуровывают в стену старую Библию. Всегда оставляют одну стену неокрашенной до въезда хозяев. Тогда дьявол не будет знать, что дом достроен, вплоть до заселения.
Энджел извлекает из бокового кармана сумки с фотоаппаратом что то плоское и серебряное, размером с книгу в мягкой обложке. Оно квадратное и блестит, это фляжка, так изогнутая, что отражение человека на вогнутой стороне получается худым и высоким. А отражение на выпуклой стороне — коренастым и толстым. Он вручает ее Мисти, и металлический предмет тяжелый и гладкий, на одном конце — круглая крышечка. Что то плещется внутри, меняя центр тяжести. Сумка для фотоаппарата — шершавая серая ткань, изрезанная змейками.
На высоком худом боку фляжки гравировка — «Энджелу — Te Amo».
Мисти спрашивает:
— Ну? А вы здесь зачем?
Когда она берет фляжку, их пальцы соприкасаются. Это физический контакт. Это флирт.
Просто на заметку: погода сегодня местами подозрительна, возможна измена.
А Энджел сообщает:
— Это джин.
Крышечка отвинчивается и виснет на маленькой ручке, которой она прикреплена к фляжке. Изнутри пахнет хорошим отдыхом, а Энджел говорит:
— Пейте, — и его пальцы обшаривают ее высокое худое отражение на полировке с ног до головы. Сквозь дыру в стене видны ноги хозяйки в замшевых мокасинах. Энджел ставит сумку для фотоаппарата так, чтобы та загородила дыру.
Где то на заднем плане, слышно, шипит и бьется волна океана. Шипит и бьется.
Графология рассказывает, что три аспекта любой личности отражаются в нашем почерке. Все, что выпадает под низ слова, хвостик прописной “д”, например, — дает представление о твоих инстинктах. О том, что Фрейд именовал «самость». О твоей самой животной стороне. Если оно тянется вправо, значит, ты склоняешься к будущему и к окружающему миру. Если хвостик отклонен влево, значит, ты застрял в прошлом и смотришь в себя.
Твои записи, прогулка по улице, — вся твоя жизнь отражается в физических действиях. В том, как ты держишь плечи, говорит Энджел. Все это — творчество. Что бы ты ни делал собственными руками — ты всегда разбалтываешь историю своей жизни.
Внутри фляжки джин, того доброго качества, который приятно ощутить прохладной тонкой струйкой, стекающей по глотке.
Энджел рассказывает — вид вытянутых букв, всех, которые поднимаются над обычными прописными “е” или “х”, — эти вытянутые буквы дают представление о твоей высшей духовной сущности. О твоем «сверх я». Как ты пишешь “б” или “в”, или как ставишь точки над “ё”, — демонстрирует то, чем ты стремишься стать.
Все, что посередине, большая часть прописных букв, характеризует твое “я”. Будь они сбитые в кучу и щетинистые, или же растянутые и округлые — это дает представление о тебе нормальном, повседневном.
Мисти вручает фляжку Энджелу, тот делает глоток.
И спрашивает:
— Ничего не ощущаете?
Строчки Питера гласят — «…именно вашей кровью мы сохраним мир для следующих поколений…»
Твои строчки. Твое творчество.
Пальцы Энджела отпускают ее. Уходят в темноту, и слышно, как расстегиваются змейки на сумке с фотоаппаратом. Его запах коричневой кожи отступает, а потом — щелчок и вспышка, щелчок и вспышка, когда он делает снимки.
Пальцы Мисти обводят надписи на стенах, гласящие — «…я сыграл свою роль. Я нашел ее…»
Гласящие — «…убивать всех — не моя работа. Исполнитель приговора — она…»
Чтобы боль выглядела подлинной, рассказывает Мисти, скульптор Бернини высекал набросок своего лица, прижигая себе ногу свечой. Когда Жерико писал “Плот «Медузы», он ходил в больницу, чтобы делать зарисовки лиц умирающих. Он приносил в студию их отрезанные головы и руки, чтобы изучить, как кожа меняет цвет при гниении.
Слышен удар в стену. Еще удар; простенок и краска вздрагивают под пальцами. Хозяйка по ту сторону снова пинает стену расшитыми лодочками, и цветы с птичками в рамках постукивают по желтым обоям. По разводам черной аэрозольной краски. Она кричит:
— Передайте Питеру Уилмоту, что за это дерьмо он сядет.
На заднем плане шипят и бьются волны океана.
Продолжая обводить пальцами твои строчки, пытаясь ощутить то, что чувствовал ты, Мисти спрашивает:
— Вы слышали когда нибудь о местной художнице по имени Мора Кинкэйд?
Энджел отзывается по ту сторону фотоаппарата:
— Немного, — и щелкает затвором. Говорит:
— Это не Кинкэйд связывали с синдромом Стендаля?
А Мисти отпивает еще один обжигающий глоток со слезами на глазах. Спрашивает:
— Она что, умерла от него?
А Энджел, не переставая делать снимки, смотрит на нее в видоискатель и командует:
— Смотрите сюда, — говорит. — Что вы там рассказывали про профессию художника? Про анатомию? Улыбнитесь так, как должна выглядеть настоящая улыбка.