Глава 23

Да, она такая, наша жизнь в рамках проекта «Свидетели перевоплощения Бренди Александр».
В Санта— Барбаре Манус, который был Денвером, научил нас, как воровать наркотики.На протяжении всего пути от Портленда до Санта Барбары мы трое были втиснуты в «фиат спайдер», и Бренди мечтала умереть.

Она постоянно прижимала руки к нижней части спины и твердила:
— Останови машину! Мне необходимо потянуться. У меня спазмы! Давайте остановимся!
На переезд из Орегона в Калифорнию нам потребовалось два дня. Эти штаты соседствуют.
Манус постоянно глазел на Бренди, слушал ее, был настолько явно в нее влюблен, что мне хотелось убить их обоих, причем гораздо более жестоким способом, чем я планировала.
Мы въезжаем в Санта Барбару. Бренди тут же объявляет, что хочет выйти и немного прогуляться.
Вся проблема в том, что в Калифорнии очень любят порядок. Когда ты появляешься в холмистом районе над Санта Барбарой, к тебе тут же подруливает полицейский или представитель какой нибудь частной охранной организации и вежливо спрашивает, кто ты такой и не будешь ли ты так любезен предъявить документы.
А Бренди, ее опять мучают спазмы, и она открывает дверцу и высовывает на улицу одну ногу еще до того, как Денвер Омлет останавливает машину.
Бренди жаждет раздобыть тилокс в капсулах, который она забыла забрать из номера 15 Г «Конгресс отеля».
— Ты никогда не станешь красивой, — повторяет Бренди в тысячный раз, — пока не почувствуешь себя красивой.
Здесь наверху, в холмах, мы останавливаемся у обочины, рядом с табличкой «ДОМ ПРОДАЕТСЯ». Дом, который на нас взирает, — огромная гасиенда. Она настолько испанская, что, глядя на нее, хочется станцевать на столе фламенко, покачаться на люстре из кованого железа или напялить на себя сомбреро.
— А теперь, — говорит Денвер, — становитесь красивыми, и я покажу вам, каким образом мы можем достать болеутоляющие, продаваемые только по рецепту.
Вернемся назад, в те три дня, которые мы провели в квартире Мануса, прежде чем раздобыть наличные.
Бренди, у нее созрел новый план. Прежде чем отправиться под нож, она решает разыскать свою сестру.
То есть меня, мечтающую поскорее станцевать на ее могиле.
— Вагинопластика никуда не денется, — говорит Бренди. — По крайней мере до тех пор, пока я кое что не улажу.
Она настроена найти сестру и обо всем ей рассказать. О гонорее, о том, почему Шейн не умер, о его невероятных приключениях.
Чтобы не осталось никаких неясностей.
Наверное, она удивится, когда узнает, что ее сестре уже многое известно, думаю я.
Я должна поскорее исчезнуть из города. Я опасаюсь, что не сегодня завтра подпишут ордер на мой арест по обвинению в поджоге.
Я угрожаю Денверу, говорю, что, если он не поедет с нами, я свяжусь с полицией и обвиню его во всех грехах. В поджоге, в похищении человека, в покушении на убийство. Эви я отправляю письмо.
А Бренди пишу:
давай покатаемся по стране. посмотрим, что из этого выйдет. развеемся.
Каждому из нас есть от чего убегать.
Когда я говорю «из нас», имею в виду всех людей на свете.
Итак, Бренди считает, что мы едем на поиски ее сестры, а Денвер соглашается отправиться в путь, потому что боится моих угроз.
Отправленное мной письмо Эви лежит в почтовом ящике у дороги, ведущей к руинам ее спаленного дома.
Наверное, Эви еще в Канкуне.
А в письме вот что:
Адресуется мисс Эвелин Коттрелл.
Манус говорит, что это он в меня выстрелил. А ты помогала ему, потому что между вами существовала грязная связь. Если не хочешь очутиться в ТЮРЬМЕ, тогда как можно скорее получи страховку за утраченное в результате пожара имущество. Поменяй деньги на десяти и двадцатидолларовые купюры и перешли их мне до востребования. В Сиэтл, штат Вашингтон.
Я — человек, у которого ты похитила жениха, твоя бывшая лучшая подруга, и меня не интересует, что ты можешь сказать в свое оправдание. Перешли деньги, и я буду считать, что наше знакомство — дело прошлое, не пойду в полицию и не потребую упечь тебя в ТЮРЬМУ. В которой дни и ночи напролет тебе пришлось бы бороться за свое достоинство и за жизнь. В которой и того, и другого ты наверняка лишилась бы. Кстати, я сделала серьезную операцию по восстановлению лица и теперь выгляжу еще лучше, чем раньше. Манус Келли со мной, любит меня и постоянно твердит, что тебя он ненавидит и готов на любом суде подтвердить, что ты сучка. Подпись: Я.
Перенесемся на побережье Тихого океана, к табличке у обочины дороги «ДОМ ПРОДАЕТСЯ».
Денвер говорит нам с Бренди, что, пока он будет заговаривать зубы риелтору на первом этаже испанской гасиенды, мы должны подняться наверх. Найти спальню хозяев несложно — обычно ее дверь имеет самый шикарный вид. А в ванной, примыкающей к спальне хозяев, как правило, и хранятся основные лекарства.
Манус работал детективом. Несомненно, работал, если считать детективной деятельностью виляние задницей, обтянутой узкими трусиками «Спидо», по кустам Вашингтон парка и надежду на то, что вот вот повстречаешь сексапильного «любителя», у которого при виде тебя вскочит член.
Красота — это сила, равно как деньги, равно как заряженный пистолет. А Манус с его квадратно челюстной скуластой сногсшибательной внешностью мог бы запросто работать моделью для нацистских постеров.
Однажды утром, в тот период, когда Манус еще боролся с преступностью, я застала его на кухне квартиры, в которой мы жили вместе, срезающим корочку с куска
хлеба. Я замерла от умиления. Хлеб без корочки напомнил мне о детстве. Я подумала, Манус хочет сделать мне тост.
Я ошиблась.
Манус в белых «Спидо» поднимается со стула и подходит к большому зеркалу.
И спрашивает:
— Если бы ты была парнем геем, захотела бы трахнуть меня в попу?
Манус переодевается в красные «Спидо» и опять задает мне тот же самый вопрос:
— Как ты думаешь, у тебя возникло бы желание вставить в мою задницу?
Подобные дни я с удовольствием вычеркнула бы из памяти.
— Что мне нужно, так это чтобы мой член был внушительных размеров, а зад всегда оставался крепким и юным.
Он засовывает кусок хлеба в свои «Спидо» спереди.
— Уверяю тебя, к подобным трюкам прибегают все модели, демонстрирующие нижнее белье. Смотри, каким ровным, гладким и безобидным он выглядит.
Манус крутится перед зеркалом, рассматривает себя со всех сторон и спрашивает:
— Может, стоит положить еще кусочек?
Работа Мануса детективом заключалась в том, что в хорошую погоду он разгуливал по улице в сандалиях и своих счастливых красных «Спидо», в то время как неподалеку в машине сидели двое переодетых полицейских и ждали, что на их приманку попадется жертва. Их надежды оправдывались чаще, чем вы можете себе представить.
Манус был единственным участником кампании по очистке Вашингтон парка. Если бы он работал обычным полицейским, столь значительный успех никогда бы ему не сопутствовал. Зато никто никогда в него не стрелял.
Все это отдавало историями о Джеймсе Бонде, шпионами и приключениями.
У Мануса, помимо всего прочего, был чудный загар. А еще ему делали скидку при посещении спортзала и покупке новых «Спидо».
Перенесемся к риелтору в Санта Барбаре. Он трясет мою руку и еще и еще раз повторяет мое имя. Дэйзи Сент Пейшнс, Дэйзи Сент Пейшнс. Так себя ведут, когда хотят произвести благоприятное впечатление. Но на мои вуали и покровы он не смотрит. Глядит на Бренди и Денвера.
Ему приятно со мной познакомиться, в этом я не сомневаюсь.
Дом представляет собой то, что воображаешь себе, когда видишь его снаружи.
В центре гостиной, под люстрой из кованого железа, стоит большой рубцеватый стол на трех ножках, исполненный в стиле, созданном по образцам старинных испанских католических миссий в Калифорнии. На нем расшитая серебром испанская шаль с бахромой. На этом столе можно танцевать.
Мы представляем одну телезвезду, имени которой назвать пока не можем, говорит Денвер риелтору.
Мы — передвижная команда, занимающаяся поисками летнего домика для этой безымянной знаменитости. Мисс Александр — специалист по определению выделяемых архитектурными сооружениями летальных испарений и оценке токсичности различных материалов.
— Из нового ковра, например, — говорит Денвер, — на протяжении целых двух лет выделяется ядовитый формальдегид.
Бренди кивает.
— Я знаю, какие при этом испытываешь ощущения.
До того, как Манус занялся поимкой мужчин путем соблазна, с одним из них он судился.
Обидчик, выглядевший как онанист, подкатил к нему и на виду у всех попросил угостить сигаретой.
— Можно подумать, по мне не видно, что я не курю, — заявил Манус в суде.
Против каких еще пороков ему доводилось выступать, мне не известно.
Из Санта— Барбары мы поехали в Сан Франциско и продали там «фиат спайдер».
Я, я постоянно пишу на салфетках для коктейля:
вполне вероятно, что мы найдем твою сестру в следующем городе. она может находиться где угодно.
В гасиенде в Санта Барбаре мы с Бренди нашли таблетки бензедрина и декседрина и старенького куаалюда и сомы и несколько капсул диалоса, который, как выяснилось, применяется в качестве слабительного. А еще крем «солаквин форте». Им, оказывается, отбеливают кожу.
В Сан— Франциско мы продали «фиат» и кое что из лекарств и купили большой «Настольный справочник врача», чтобы в будущем не воровать никчемные слабительные и отбеливатели кожи.
В Сан— Франциско пожилые люди сплошь и рядом продают свои огромные дома. В них тьма наркотиков и гормональных препаратов. Мы раздобыли демерол и дарвоцет N. Не малюсенькие таблетки дарвоцет N 50, а стомиллиграммовые.
Продав «фиат», мы взяли напрокат «севилью» с откидным верхом.
Между собой мы называли друг друга детьми цинка.
Я была Комп Цинк.
Денвер был Тор Цинк.
А Бренди — Стеллой Цинк.
Именно в Сан Франциско я начала «лечить» Денвера своим секретным методом. Чтобы в итоге уничтожить его.
Карьера Мануса пошла на убыль, когда количество арестованных с его помощью сократилось до одного человека в день, потом в неделю, потом — до нуля в месяц.
Вся проблема состояла в солнце и в загаре и в том, что Манус начал стареть и был уже известен как приманка. Более взрослые мужчины, уже однажды им арестованные, больше к нему не подходили. А молодых он не интересовал, так как казался им слишком старым.
Манус слегка поправился, и «Спидо» стали ему слишком узки. Это уже не смотрелось чрезвычайно привлекательно. Начальство все серьезнее и серьезнее задумывалось о том, что пора заменить Мануса новой кандидатурой.
Поэтому— то Манусу и пришлось что то вьщумывать. Он пытался сам вступать в разговор с геями, старался показаться оригинальным, увлечь их. Тем не менее никто, включая молодых мужчин, которые не стремились, завидев его, исчезнуть, не соглашался пройтись с ним до кустов.
Даже наиболее сексуально озабоченные парни, обращавшие внимание на каждого мужчину в парке, отвечали ему:
— О нет, спасибо. Или по другому:
— В данный момент мне хочется побыть одному. Или того хуже:
— Чеши отсюда, старая блядь, а не то я позову копов!
После Сан Франциско и Сан Хосе и Сакраменто мы направились в Рино, и Бренди переделала Денвера Омлета в Чейза Манхэттена.
Мы объездили все места, где, как мне казалось, имелось достаточное количество лекарств. Деньги Эви могли подождать.
Перенесемся в Лас Вегас, где Бренди дает Чейзу Манхэттену новое имя — Эберхард Фабер.
Мы едем в «севилье» по самым внутренностям Лас Вегаса. Все сияет мигающим неоновым светом. В одном направлении мчится вереница красных огней, в другом — белых. Лас Вегас выглядит так, как, наверное, бывает по ночам в раю. Откидной верх нашей машины убран.
Бренди сидит на багажнике — ее зад на его крышке, а ноги на заднем сиденье. На ней узкое, без бретелей, облегающее фигуру платье из розовой парчи с металлическим блеском. Из ярко розовой парчи, такой, как сигнальные огни на дороге. Лиф платья украшен драгоценными камнями. Поверх него Бренди надела длинный плащ из тафты с рукавами баллонами.
Бренди выглядит так потрясающе, что Лас Вегас с его блеском и огнями тоже кажется одним из ее модных аксессуаров. Аксессуаров Бренди Александр.
Бренди вскидывает руки, облаченные в длинные розовые оперные перчатки, и кричит. В этот момент она нереально красива. Длинный плащ из тафты очень ей идет.
Бренди опускает руки, и плащ соскальзывает с ее плеч и улетает в море дорожного движения Лас Вегаса.
— Остановись у того дома! — вопит Бренди. — Утром этот плащ должен вернуться к Баллоку!
Когда дела Мануса стремительно пошли на спад, нам пришлось начать ежедневно ходить в спортзал. Иногда по два раза в день.
Аэробика, строгие ограничения в питании, загар в солярии.
Манус занимался бодибилдингом, если считать, что основная составляющая бодибилдинга — это выпивание шесть раз в день над кухонной раковиной какой то гадости прямо из миксера.
Нижнее белье Манус стал выписывать из за границы. У нас в стране такого не производят. Эти мешочки на веревках, созданные из так называемого микрофила ментного волокна, он натягивал на себя каждый раз перед выходом из спортзала на улицу. А потом всю дорогу интересовался, не слишком ли плоской выглядит его задница.
Задавал и другие вопросы, все время требуя, чтобы я представила себе, что я парень гей.
— Может, мне следует подстричь волосы на лобке? — спрашивал он. — Может, я смотрюсь отчаявшимся? Или отчужденным? Может, у меня недостаточно широкая грудь? Или чересчур широкая?
Манусу было невыносимо думать, что геи принимают его за тупую корову.
Он боялся выглядеть слишком «по голубому» и постоянно твердил, что геи любят парней, которые действуют прямо и честно.
— Не хочу, чтобы они смотрели на меня как на жирную пассивную задницу, — говорил он. — Чтобы думали, что я готов дать каждому.
Где— то на заднем плане постоянно маячила перспектива его перевода на нормальную службу, туда, где в тебя стреляют. Стреляют преступники, которым нечего терять. И с каждым днем эта перспектива все сильнее грозила превратиться в реальность. Ведь в Вашингтон парке Манус мог поймать теперь только туристов в возрасте, но и это у него уже не выходило. А командование округа все чаще и чаще поднимало вопрос о подготовке человека для его замены.
Каждый день Манус затягивал свою задницу причудливыми штуковинами с серебристыми веревками, штуковинами, расписанными изображениями животных — зебр, тигров, леопардовых пятен, оцелотов, гепардов, пантер, пум, и долго крутился перед зеркалом, рассматривая себя спереди, сзади и с обоих боков. Он примерял то одни, то другие замысловатые трусики, пока не замечал, что уже опаздывает.
— Вот эти трусы принесут мне удачу, — говорил он. — Как ты считаешь?
Я постоянно уверяла себя, что люблю этого типа.
Манус спрашивал: «Как ты считаешь?» Как я могла считать? В его делах мне, естественно, не хватало опыта. И я не могла приложить ума, где его набраться.
После Лас Вегаса мы взяли напрокат семейный фургон.
Эберхард Фабер превратился в Хьюлетта Пакарда. Бренди носила длинное хлопковое белое платье с завязками на боках и огромным разрезом на юбке, абсолютно не подходящее для благопристойного штата Юта.

***
Мы остановились у Великого Соленого озера, чтобы попробовать его лечебную воду.
Само собой, на самом то деле нас интересовала вовсе не вода.
Я постоянно писала на песке и на покрывавшем машину слое пыли.
возможно, твоя сестра в следующем городе.
проглоти еще. несколько таблеток викодина.
После того как Манус утратил способность привлекать мужчин как потенциальный партнер по сексу, он начал покупать журналы для гомосексуалистов и посещать гей клубы.
— Я должен изучить их вкусы. Поэтому и решил, что обязан наведываться в эти заведения. Можешь составлять мне компанию, только стой подальше. Не хочу, чтобы от меня исходили неверные сигналы.
После Юты, в Бьютте, Бренди переделала Хьюлетта Пакарда в Харпера Коллинза.
В Монтане мы взяли напрокат «форд проуб».
Я сидела на тесном заднем сиденье, а Харпер то и дело сообщал:
— Сто десять миль в час.
Мы с Бренди пожимали плечами.
Превышение скорости в таком огромном штате, как Монтана, не столь страшное преступление, как где бы то ни было в других местах.
В мотеле в Грейт Фоллз я написала помадой на зеркале в ванной:
может, твоя сестра вообще не в Штатах?
Итак, желая сохранить работу Мануса, мы начали ходить с ним в гсй бары.
Я сидела в одиночестве и размышляла над тем, что мужчины как то по другому оценивают красоту друг друга. А Манус строил направо и налево глазки, танцевал, покупал и отправлял выпивку тем парням, которые, как ему казалось, могут им заинтересоваться.
Время от времени он усаживался на высокий стул у стойки рядом со мной и как можно более тихо и незаметно говорил:
— Не могу поверить, что этот мальчик с тем типом. — Он едва заметно кивал на парня, о котором вел речь. — На прошлой неделе я пытался с ним заигрывать, но так и не получил от него ни капли внимания. Неужели, ну неужели я хуже его дружка, этого белобрысого недоделка?
Манус склонялся к своему стакану и бормотал:
— Парней не поймешь… Я была с ним согласна.
Я твердила себе, что все в порядке. Что отношения с любым мужчиной не могут быть идеальными. Что у нас с Манусом все изменится.
Перенесемся в Калгари канадской провинции Альберта, где Бренди съела суппозитории небалино в золотой фольге, решив, что это миндальные конфеты. Ей было так плохо, что, придя в себя, Бренди превратила Харпера Коллинза в Эддисона Уэсли.
В Калгари большую часть времени Бренди носила белую стеганую лыжную куртку с воротником из искусственного меха и нижнюю часть белого бикини от Донны Каран. Она выглядела забавно и ярко, и мы чувствовали себя свободными и популярными.
По вечерам Бренди облачалась в черные шерстяные брюки и платье пальто длиной до пола в черно белую полоску. Пуговицы она никогда не застегивала до конца.
Эддисон Уэсли еще в Калгари превратился в Нэша Рэмблера. Там же мы взяли напрокат другую машину — «кадиллак».
Перенесемся в Эдмонтон, провинция Альберта, где Нэш Рэмблер стал Альфой Ромео. Бренди носила коротюсенькие квадратные юбки кринолины, черные колготки и ковбойские сапоги. И кожаное бюстье с изображением местного крупного рогатого скота, поднимающее грудь.
Мы сидим в одном милом баре в отеле Эдмонтона. Бренди говорит:
— Терпеть не могу, когда на стакане, в котором мартини, виден шов. Это попахивает дешевизной.
Вокруг нее крутится толпа парней. Они как огни десятков прожекторов. Я помню, какие испытываешь ощущения, когда на тебе сосредоточено столько внимания. В этой стране Бренди ни разу не пришлось тратить собственные деньги на выпивку, ни единого разу!
Перенесемся в тот день, когда Манус потерял работу специального оперативного сотрудника детективного отдела муниципального департамента полиции. На мой взгляд, ему так никогда и не удалось оправиться от этого удара.
Он столкнулся с серьезными материальными проблемами. На счете у Мануса лежала весьма скромная сумма.
Вскоре мое лицо склевали птицы.
Чего я не знала, так это того, что Эви Коттрелл, жившая одна в своем огромном доме с деньгами из Техаса, сказала однажды Манусу, что ей требуется какая то помощь. И о нездоровом желании Мануса до
казать себе, что он до сих пор в состоянии мочиться на каждое дерево.
Теперь мне все известно. И вам тоже.
Перенесемся к нам, мчащимся по дороге после больницы и сестер Рей. Я продолжаю добавлять проверу и климару и премарин во все, что Манус ест и пьет. В виски — эстрадиол. В водку — микрофоллин.
Это настолько просто и настолько страшно. Ведь он постоянно пялит глаза на Бренди.
Мы все от чего то бежим. От вагинопластики. От старения. От будущего.
Перенесемся в Лос Анджелес.
Перенесемся в Спокан.
Перенесемся в Бойс и Сан Диего и Феникс.
Перенесемся в Ванкувер Британской Колумбии, где мы были эмигрантами из Италии и разговаривали на английском как на чужом языке. До тех пор, пока не утратили родной язык.
— Ваши две груди выглядят как груди совсем молодой женщины, — сказал Манус риелторше. В каком доме — я уже не помню.
После Ванкувера мы вернулись в Соединенные Штаты в качестве Бренди, Сета и Буббы Джоан. Все благодаря умелому рту принцессы.
На протяжении всего пути в Сиэтл Бренди читала нам вслух о том, как одна девушка еврейка, страдающая странным заболеванием мышц, превратила себя в Рону Барретт.
Все трое из нас были заняты одним и тем же: поиском богатых домов, кражей наркотиков, выбором машин напрокат, покупкой одежды.
— Расскажи нам что нибудь очень личное, — говорит мне Бренди по пути в Сиэтл.
Все это время Бренди — мой босс. Она так близка к смерти.
Откройся.
Расскажи мне мою историю перед тем, как я умру.
Зашей себя.