Глава 15

Перенесемся в огромный тихий дом Эви.
Час ночи. Манус прекращает вопить, и я могу спокойно обмозговать ситуацию.
Эви в Канкуне. Наверное, ждет, что ей позвонит полиция и сообщит о подозрении монстра без челюсти, оставшегося караулить ее дом, в убийстве Мануса Келли, ее тайного любовника, ворвавшегося в этот дом посреди ночи с шестнадцатидюймовым ножом.

Наверняка Эви сейчас не спит. Сидит в номере какого нибудь мексиканского отеля и пытается вспомнить, какова разница во времени между Канкуном, куда она уехала на съемки, и забытым Богом местом, где стоит ее дом. В котором осталась я и, возможно, уже лежу мертвая.
Скажу прямо: смышленой Эви не назовешь. В сезон максимального товарооборота никому и в голову не придет проводить в Канкуне съемки. Особенно приглашать на них ширококостных девушек ковбоев, подобных Эви Коттрелл.
Если бы я умерла, для Эви открылся бы ряд заманчивых возможностей.
Я — невидимый никто, сидящий на белом диване, обитом тканью парчового типа напротив другого такого
же дивана. Передо мной кофейный столик, похожий на глыбу малахита.
Эви спала с моим женихом, поэтому теперь я готова сделать с ней что угодно.
После просмотра фильма, в котором один из героев неожиданно становится невидимым — в результате ядерного излучения или какого нибудь научного эксперимента, — непременно задаешься вопросом: а что сделал бы я, если бы превратился в невидимку?…
Я, например, любила представлять, что со мной случается нечто подобное. Невидимая, я тут же отправилась бы в мужскую раздевалку в «Голдз джим» или лучше в раздевалку «Окленд Рейдерз». Окинула бы этих красавцев оценивающим взглядом. А еще сходила бы в «У Тиф фани», выбрала бы себе пару бриллиантовых диадем или что нибудь в этом роде.
Манус не смог зарезать меня сегодня. Потерял дар речи, когда я появилась на лестнице. Подумал, что я — это Эви, что она всадила в меня пулю, когда я спала в ее кровати.
Если бы папа пришел на мои похороны, то обязательно стал бы всем рассказывать, что я мечтала вернуться в колледж и получить таки диплом персонального тренера по фитнесу. А потом непременно пошла бы учиться на врача.
О, папа, папа, папа, папа, папочка!
Я так и не смогла сдать биологию. Потому что ничего не знала об эмбриональном периоде развития свиньи.
А теперь я труп.
Прости меня, мама.
Прости меня, Господи.
Эви стояла бы рядом с моей мамой. Рядом с моим гробом. Эви притворно пошатнулась бы и вцепилась бы в Мануса, якобы чтобы не упасть.
Из одежды Эви, несомненно, выбрала бы для меня и дала представителю похоронного бюро что нибудь нелепое.
Итак, мои похороны. Свободной рукой Эви обнимает мою маму. А Манус не уходит с погребальной церемонии сразу же просто потому, что не желает показаться невежливым. Я лежу в гробу, обитом синим вельветом, как будто в синем нутре машины «линкольн таун».
Благодаря Эви на мне желтое кимоно из шелка с огромными разрезами по бокам и вышитыми красными драконами в районе груди и бедер — вечерний наряд китайской наложницы. На моих ногах черные ажурные чулки.
И красные туфли на высоких каблуках.
А челюстной кости у меня нет.
Эви, естественно, говорит моей маме:
— Ей нравился этот наряд. Желтое кимоно было ее любимым.
Чуткая Эви бормочет:
— Представляю, как вам тяжело. Потерять обоих детей…
Я с удовольствием прикончила бы эту Эви.
Я заплатила бы змеям, чтобы те ее ужалили.
На мои похороны Эви надела бы черный костюм для коктейля от Рея Кавакубо: шелковую юбку с асимметричным краем и топ без бретелей. А плечи и руки покрыла бы прозрачным черным шифоном.
У Эви с собой драгоценности — крупные изумруды, подчеркивающие зелень ее глаз. А также смена аксессуаров. Так что по окончании этого мероприятия она может спокойно отправляться на танцы.
Я ненавижу Эви.
Мой удел — гнить обескровленной в этом отвратительном трансвеститском наряде, в платье токийской розы Сюзи Вонг. Оно мне велико, поэтому работникам похоронного бюро пришлось заколоть его на спине в нескольких местах булавками.
Мертвая, я выгляжу как дерьмо.
Я выгляжу как мертвое дерьмо.
Мне хочется зарезать Эви прямо сейчас, по телефону.
Мы поставили бы урну с ее прахом где нибудь в техасском фамильном склепе. Я сказала бы миссис Кот трелл, что Эви действительно всю жизнь мечтала быть кремированной.
Что касается меня, я надела бы на похороны Эви то черное кожаное коротенькое платье от Джанни Версаче, плотно облегающее фигуру. И длиннющие шелковые перчатки.
Я сидела бы на заднем сиденье огромного черного траурного «кадиллака» рядом с Манусом. На моей голове красовалась бы та шляпа с черной вуалью от Кристиана Лакруа, напоминающая автомобильное колесо. Позднее я могла бы ее снять и преспокойно идти на предварительный осмотр выставленных на аукцион роскошных вещей, или на распродажу жилья, или в какой нибудь ресторан.
А Эви была бы дерьмом. Вернее, пеплом.
Сидя одна в гостиной Эви, я беру со столика, похожего на глыбу малахита, хрустальный портсигар и швыряю его в камин из красного кирпича.
Раздается звук бьющегося стекла. Сигареты, спички и осколки разлетаются в разные стороны.
Потерянная девушка, представительница буржуазного класса, я вдруг жалею о своем поступке, встаю с дивана, подхожу к камину, опускаюсь на колени и начинаю собирать осколки и сигареты.
Эви… Ее портсигар… Почему то мне в голову лезут мысли о представителях последнего поколения.
И спички.
Я чувствую боль в пальце. В него вонзился один из осколков — настолько тонкий и прозрачный, что я его не вижу.
Я поворачиваю руку и замечаю ослепительный блеск.
Только когда из ранки начинает струиться кровь, я разглядываю в своем пальце осколок. И вытаскиваю его. С одной стороны он ярко красный.
Моя кровь капает на коробок из под спичек.
О, миссис Коттрелл, Эви действительно хотела, чтобы ее кремировали.
Я беру коробок, поднимаюсь с пола, из месива осколков, сигарет и спичек, и обегаю дом, выключая перепачканной кровью рукой все лампы и светильники. Когда я проношусь мимо ниши для верхней одежды в прихожей, Манус кричит:
— Прошу тебя!
Но я занята обдумыванием неожиданно осенившей меня мысли.
Я выключаю свет во всех комнатах на первом этаже. Манус зовет меня. Ему нужно в туалет. Он кричит:
— Пожалуйста!
В огромном плантаторском доме Эви с мощными фасадными колоннами властвует тьма. Я ощупью пробираюсь в столовую, иду наугад вперед от двери и упираюсь в стол. У меня под ногами восточный ковер. На столе — кружевная скатерть.
Я чиркаю спичкой о стенку коробка.
Я зажигаю одну из свечей в большом серебряном канделябре.
Я чувствую себя героиней средневекового романа.
Я зажигаю остальные четыре свечи и беру канделябр в руки.
Он очень тяжелый.
На мне все тот же шелковый пеньюар со страусовыми перьями. Я, призрак умершей красивой девушки, с серебряной штуковиной со свечами иду по длинной винтовой лестнице мимо картин, написанных маслом, на второй этаж дома Эви.
Войдя в спальню Эви, красивая девушка привидение в шелковом пеньюаре, освещенном сиянием свечей, открывает шкафы, наполненные ее же одеждами, безбожно растянутыми и приведенными в негодность этим гигантским средоточием зла — Эви Коттрелл.
Мои бедные измученные платья и свитера, и платья и слаксы, и платья и джинсы, и костюмы и туфли, и платья — почти все они изуродованы и изменены до неузнаваемости. Они умоляют меня прекратить их страдания.
Фотограф в моей голове кричит:
Покажи мне гнев.
Вспышка.
Покажи мне месть.
Вспышка.
Покажи мне полностью оправданное возмездие.
Вспышка.
Безжизненный призрак, безнадежное, абсолютное ничто — иначе меня теперь не назовешь, — я подношу канделябр к своим искалеченным одеждам. И…
Вспышка.
Передо мной разгорается настоящий ад. Ад в излюбленном гротескном стиле Эви.
Все полыхает.
Потрясающе! Я хватаю с кровати одеяло — пуховое, выполненное под старину, подношу его к огню, и оно мгновенно занимается.
Занавески, зеленые бархатные портьеры мисс Эви, вскоре воспламеняются и они.
Абажур лампы тоже горит.
Черт! Огонь подбирается и ко мне. Вот уже тлеют страусовые перья на моем пеньюаре. Я поспешно хлопаю по ним первой уцелевшей тряпкой, которая попадается мне под руку, и выхожу из спальни Эви, превратившейся в чудесную преисподнюю, в коридор второго этажа.
На этом этаже десять других спален, к каждой из них примыкает ванная. Я вхожу во все ванные. Как здорово горят полотенца. Как великолепен ад в ванной комнате! Вот «Шанель № 5». Духи вспыхивают.
Пылают картины, написанные маслом, с изображенными на них скаковыми лошадьми и мертвыми фазанами. И восточные ковры. Безвкусные композиции из сушеных цветов на столах в считанные секунды превращаются в миниатюрные геенны.
Красота!
Кукла Эви по имени Катти Кэти тает на глазах. Потом воспламеняется коллекция чучел животных Эви, купленных ею во время карнавалов. Их зовут Кути, Пучи, Пам Пам, мистер Баните, Чучи, Пу Пу и Ринджер — все они подвергаются массовому сожжению.
Здорово! Незабываемо!
Я вбегаю в одну из ванных и хватаю нечто, еще не объятое огнем.
Бутылочку валиума.
Я спускаюсь вниз по винтовой лестнице.
Ворвавшись в дом с намерением убить меня, Манус оставил открытой парадную дверь. Поэтому сейчас огненный ад, оставшийся позади меня на втором этаже, притягивает к себе холодный поток уличного воздуха. Этот поток плывет вверх, обтекая меня со всех сторон, задувая мои свечи. Теперь свет излучает только зажженное мной пекло. Оно дышит мне в спину и улыбается.
У меня такое чувство, что я только что получила огромную награду за какое то грандиозное достижение.
Что я стала «Мисс Америкой».
Я спускаюсь вниз.
Ко мне приковано всеобщее внимание, и это безумно меня радует.
Манус хныкает за дверью ниши для верхней одежды. Он чувствует запах дыма.
— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не дай мне умереть…
Можно подумать, меня еще волнует его судьба.
Манус хотел, чтобы его кремировали.
Я пишу в блокноте на столике с телефоном:
через минуту я открою дверь, но винтовка все еще у меня в руках.
а сейчас я дам тебе валиум, просуну под дверь, съешь его. если не сделаешь этого, я тебя убью.
Я вталкиваю записку в щель под дверью ниши.
Я посвящаю Мануса в свои планы. Мы выйдем из дома и направимся к его машине. Теперь мой бывший жених должен выполнять все, что бы я ему ни приказала. Если он ослушается, я расскажу полиции, что этот тип ворвался в дом, в котором я спала, поджег его и похитил меня при помощи винтовки. Я сообщу и о
грязном любовном романчике, завязавшемся между ним и Эви.
Любовном!
Когда я применяю это слово, описывая связь этих двоих, мне кажется, что у меня во рту ушная сера — до того делается гадостно.
Я ударяю прикладом винтовки по другой двери ниши. Раздается звук выстрела. Какой нибудь дюйм — и я распрощалась бы с жизнью. В таком случае выпустить Мануса из ниши было бы некому. Его сожрало бы пламя.
Манус надсадно кричит:
— Да! Я готов выполнить все, что бы ты мне ни приказала. Только, пожалуйста, не оставляй меня на растерзание огню и не стреляй в меня! Открой дверь!
Я высыпаю на пол несколько таблеток валиума и ногой просовываю их в отверстие под дверью ниши. Потом открываю ее, держа перед собой винтовку, и отступаю назад.
Воздух все гуще наполняется сизым дымом. Манус, пошатываясь, вываливается из ниши. Его божественные голубые глаза выпучены, руки вскинуты вверх.
Я приставляю ствол винтовки к его спине и подталкиваю его к выходу. Мы идем к машине.
Даже касаясь Мануса чертовой винтовкой, я чувствую, насколько он сексуален.
Я не знаю, что делать дальше. Все, что мне известно, так это то, что в настоящий момент я не нуждаюсь ни в чем определенном. Чем бы ни закончилась эта история, мне уже никогда не вернуться к нормальной жизни.
Я запираю Мануса в багажнике «фиата спайдера». Неплохая машина. Красного цвета с откидным верхом.
Я ударяю прикладом винтовки по крышке багажника.
Груз — моя любовь — не издает ни звука. Я отмечаю, что он наверняка мечтает помочиться.
И, забросив винтовку на пассажирское сиденье, возвращаюсь в плантаторский ад Эви. В холл, который теперь не холл, а настоящая дымовая труба, ветровой туннель, по которому на второй этаж, к свету и жару, устремляется мощный поток прохладного воздуха, проходящего сквозь парадную дверь.
В холле все еще стоит столик с телефоном — золотым саксофоном. Дымом заполнен каждый угол, и сирена дымового детектора гудит так громко, что закладывает уши.
Бедная Эви! Она лежит в Канкуне, не смыкая глаз, и ждет новостей.
Я набираю номер, который она оставила. Сами догадываетесь, что Эви хватает трубку после первого же гудка.
И говорит:
— Алло?
Ей отвечает вой сирены дымового детектора и треск пламени. А еще звон люстры, раскачиваемой ветром. Больше она не слышит ничего.
Поэтому спрашивает:
— Манус, это ты?
Где— то с грохотом обваливается потолок, наверное, в столовой. Из нее в холл вылетает фейерверк искры и горящие угли.
Эви говорит:
— Манус, перестань играть в свои дурацкие игры. Если это ты, нам не о чем с тобой разговаривать. Я ведь уже сказала, что больше не желаю тебя видеть.
В этот момент что то бабахает прямо рядом со мной.
Это падают с потолка полтонны сверкающего, переливающегося, обработанного вручную австрийского хрусталя.
Если бы я стояла на пару дюймов ближе к центру, меня бы уже не было в живых.
Ха— ха! Ну разве это не смешно? Меня и так нет в живых.
— Послушай, Манус, — говорит Эви. — Я ведь запретила тебе мне звонить. Наберешь мой номер еще раз, и я расскажу полиции, как ты отправил мою лучшую подругу в больницу, изуродовав ей лицо. Ты меня понял?
Эви говорит:
— Ты зашел слишком далеко.
Кому мне верить — Манусу или Эви, — я не знаю. Главное, о чем мне следует позаботиться в данную минуту, так это о страусовых перьях, которые опять начали тлеть.