25 - Мистер 600

Чувак, который с тряпичным зверем, стоит ко мне боком и отворачивается в другую сторону. Думает, я ничего не вижу. Не вижу, как он вынимает изо рта с накрашенными губами пережеванный использованный гондон. Какой-то гондон, который он снял с себя или подобрал на съемочной площадке. Не знаю и знать не хочу. Я видел достаточно гейского порно, и меня вовсе не удивляет, что эти ребята едят свою собственную малафью. И не только свою.
Малыш показывает ему две таблетки: для стояка и с цианистым калием.

Чувак, который с тряпичным зверем, тычет пальцем в одну из них. Пожимает плечами и говорит:
-Наверное, эта.
Шейла стоит, держит дверь открытой. Свет со съемочной площадки слепит нам глаза. Шейла говорит:
-Номер 72, пожалуйста, поднимитесь наверх…
Малыш отдает чуваку его тряпичного зверя, пропитанного мочой. Пальцы мальчика — в черных разводах. Его бицепсы, и широчайшие мышцы, и косые мышцы живота — в пятнах сине-черного цвета. В пятнах цвета пораженных тканей: при саркоме Капоши, рака педрил. На руке малыша истекают чернилами имена Барбры Стрейзанд и Бо Дерек. Малыш, номер 72, говорит:
— Спасибо.
У меня перед глазами проходит вся моя жизнь — там, на экранах вверху. На одном из них я — президент. Еду в какой-то машине с откидным верхом. Засаживаю свой инструмент поочередно то в первую леди, то в Мэрилин Монро, пока мне не вышибают мозги метким выстрелом. На другом телеэкране, я — подросток, разносчик пиццы. Принес заказ «с дополнительной салями» в университетский женский клуб.
Малыш, номер 72, поднимается по лестнице. Туда, где ждет Шейла, стоя у распахнутой двери. На верхней ступеньке он останавливается и на секунду оглядывается. В окружении яркого света он кажется особенно худеньким. Малыш кладет что-то в рот и запрокидывает голову. Шейла протягивает ему пластиковую бутылку с водой, полную наполовину. Малыш пьет, и каждый глоток отзывается взрывом пузырьков в бутылке. Дверь закрывается. Все, его больше не видно.
Чувак с тряпичной зверюгой опирается о край буфетного стола.
Я подхожу ближе и спрашиваю: а твой папа когда-нибудь беседовал с тобой о сексе?
Чувак с тряпичной зверюгой, он говорит:
-Не дашь мне на пару секунд свой мобильник?
Я спрашиваю: для чего?
Чувак шарит рукой по столу, берет гондон, кладет его в рот, жует пару раз и выплевывает. Он говорит:
-Хочу вызвать подкрепление.
Разумеется, у меня есть мобильник. В спортивной сумке. Я отдаю ему телефон и рассказываю о том, что, когда я учился в университете, у меня была девушка по имени Бренда, очень красивая и сексапильная, но при этом — настоящая леди.
Чувак с тряпичной зверюгой подносит мой телефон к самому носу, оставив лишь небольшой зазор, чтобы нажимать пальцем на кнопки. Щурясь и морщась, он говорит:
-Я слушаю…
На телеэкране над нами: я, старый хрыч, употребляю какую-то молоденькую медсестру-волонтерку в доме престарелых. В то же самое время, на другом телеэкране, я — бойскаут из младшей дружины — заправляю вожатой.
Я рассказываю о том, как мечтал прожить с Брендой всю жизнь: мы с ней поженимся, у нас будут дети, мы купим собственный дом и состаримся вместе. Мы будем вместе всю жизнь, в горе и в радости, и вообще. Я был влюблен. По-настоящему. Я так сильно ее любил, что даже ни разу не попытался трахнуть. Ни разу не попросил дать мне пососать ее грудь. Ни разу не попытался засунуть руку ей в джинсы. Мы с ней любили друг друга. Любили и уважали.
Чувак с тряпичной зверюгой говорит в телефон:
-Ленни?
Свободной рукой он по-прежнему держится за край стола.
Он говорит:
-Я хочу сделать срочный заказ.
Это было на втором курсе. Я любил Бренду так сильно, что показал ее фотку папе.
И вот что было дальше: папа взял фотографию. Посмотрел, покачал головой. Потом вернул мне фотографию и сказал:
-Как у такого придурка, как ты, могла появиться такая роскошная девчонка?
Папа сказал:
-Эта цыпочка — не для тебя. Тебе до нее, как до неба.
А я сказал, что хочу на ней жениться.
На одном из экранов я — солдат, который спасается на Гавайях от японских бомбардировок и пялит гавайских красоток в «От нее к вечности».
Чувак с тряпичной зверюгой говорит в телефон:
-Я хочу заказать эскорт. Прямо сейчас. Мужика с крепким членом. Возраст, цвет кожи — это не важно. Главное, чтобы у него гарантировано стояло.
Он говорит:
-Нет, это я не себе.
Он говорит:
-Все-таки я еще не на грани отчаяния.
Когда я сказал, что собираюсь жениться на Бренде, мой старик улыбнулся. Улыбнулся, приобнял меня за плечи и спросил:
-Ты ей уже засандалил?
Я покачал головой. Нет.
И папа спросил:
-Хочешь, я тебя научу, как сделать, чтобы девочка не залетела? Надежное средство!
Чувак, который с тряпичным зверем, замечает, что я смотрю на него, и говорит в трубку:
-Ты рассказывай. Я слушаю, честное слово…
Папа сказал мне, что в древности, когда еще не изобрели презервативы, и гормональные таблетки, и всякие там колпачки и спиральки, в древности, если мужик не хотел, чтобы его женщина забеременела, он делал так: после того как он спустит, он чуть-чуть сикал в женщину, не вынимая из нее свой член. Самую капельку. Ну, может быть, пару капель. В моче содержится кислота, которая убивает сперматозоиды.
Так сказал мой старик.
Ну, чтобы я поссал в Бренду.
Он сказал, что она ничего не почувствует и не узнает.
Папа сказал, что это такая мужская хитрость» о которой каждый заботливый отец непременно рассказывает своему сыну. Своего рода наследство, передающееся из поколения в поколение, и если у меня когда-нибудь будет сын, то, когда он подрастет, я передам этот секрет ему.
Тот год, когда я учился на втором курсе — последний счастливый год в моей жизни. У меня была девушка, которую я любил. У меня был папа, который любил меня.
Чувак, который с тряпичной зверюгой, говорит в телефон:
- Пятьдесят баксов, а ты сам решай: либо да, либо нет.
Он смеется и говорит:
— У тебя наверняка есть какой-нибудь неудачник, может, какой-нибудь наркоман, которому явно не помешает лишний полтинник…
В ту ночь, когда мы с Брендой наконец занялись любовью — это было волшебно. Мы расстелили одеяло под деревом, усыпанным мелкими розовыми цветами. Над нами были, цветы и звезды. Я принес бутылку шампанского, которую папа вручил мне специально по этому случаю. Бренда испекла печенье с шоколадной крошкой. Мы слегка опьянели и занялись любовью. Не так, как в фильмах, где член и влагалище сходятся в смертельной схватке, бьются, долбятся и хлопают друг о друга. Нет, это было похоже на нежный сон. Как будто наши тела разговаривали друг с другом всей кожей. Мы узнавали друг друга через запах, вкус, прикосновение. Говорили о том, что не умели сказать словами.
Мы лежали, прижимаясь друг к другу, голые, на одеяле, расстеленном на траве, и лепестки цветов осыпались на нас, и Бренда спросила, как мы будем предохраняться.
И я поднес палец к ее губам и сказал: не волнуйся. Я сказал, что мой папа меня научил, как быть осторожным.
Чувак с тряпичной зверюгой говорит в телефон:
— Меня не волнует его внешний вид. Пусть это
будет потасканный старый хрен, пусть это будет оплывший и страшный, как черт, толстяк. Я плачу пятьдесят баксов.
Под этим деревом в крошечных розовых цветах мы с Брендой подарили друг другу наш первый совместный оргазм — начало нашей с ней жизни. Жизни, которая на всю жизнь. Я сделал ей предложение и подарил обручальное кольцо. Она надела его на палец. Мы выпили бутылку вина. А потом мы лежали, прижавшись друг к другу, она — подо мной, а я — сверху и все еще в ней. И мне ужасно хотелось по-маленькому, после половины бутылки сладкого шампанского.
На телеэкранах вверху: я — седовласый миллионер, финансовый магнат, заправляю своей секретарше на резном деревянном столе. На других телеэкранах: я — водопроводчик, пришел пробивать трубы скучающей домохозяйке.
Лежа на Бренде, исключительно с целью ее защитить, я слегка расслабляюсь и даю капле мочи вытечь наружу. Только мой мочевой пузырь весь горит, и я не могу остановиться. Из меня уже хлещет вовсю, и Бренда вдруг вздрагивает подо мной и смотрит мне прямо в глаза. Мы прикасаемся друг к другу носами. Ее губы шепчут мне прямо в губы.
Она спросила меня:
-Что ты делаешь?
Я силюсь сдержаться, силюсь остановить эту струю. Я говорю:
-Ничего.
Так я ей и сказал:
-Ничего я не делаю.
Чувак с тряпичной зверюгой говорит в телефон:
-У тебя есть кто-нибудь на примете?
Он смеется и говорит:
-Я же сказал, что меня не волнует, страшный он
или нет…
Бренда пытается выбраться из-под меня, ерзает на одеяле, бьет меня кулаками, и повторяет:
-Ты свинья. Ты свинья.
Бренда била меня кулаками и кричала, чтобы я немедленно с нее слез.
А я говорил; погоди, не сейчас, Я держал ее за руки и говорил, что это все для того, чтобы она не забеременела.
На телеэкранах: я — в Древнем Египте, забиваю Клеопатре сзади. Я — космонавт на космической станции, обрабатываю симпатичную зеленую инопланетяночку в невесомости.
Под теми цветами и звездами, лежа на Бренде, я не мог остановиться, пока ей не удалось просунуть колено у меня между ног. Она резко согнула колено и со всей силы вмазала мне по яйцам. Боль была адская. Мой член тут же выскочил наружу, вывалился из Бренды, — все еще твердый и неопавший, все еще бьющий тугой и горячей шампанской струей, поливающей нас обоих. Я схватился обеими руками за отбитые яйца. При этом, конечно же, я отпустил руки Бренды, и она выбралась из-под меня.
Что-то упало и ударило меня по виску. Слишком жесткое для цветка. Слишком твердое для плевка. Бренда схватила свою одежду и убежала. С тех пор я ее больше не видел. Но эта картина запомнилась мне на всю жизнь: как Бренда неслась от меня со всех ног, и по ее бедрам стекала моя моча.
Чувак, который с тряпичным зверем, говорит в телефон:
-Ладно, пришлите кого угодно. Только быстрее.
Он захлопывает крышку и отдает телефон мне.
Вот почему я посоветовал тому малышу это сделать.
Чувак с тряпичной зверюгой морщится и выплевывает на пол еще один пережеванный гондон. Щурится на меня и говорит:
-Ты посоветовал мальчику помочиться в родную мать?
Нет, говорю. И рассказываю о таблетке с цианистым калием. О том, как Касси просила меня принести ей таблетку, спрятав ее в медальоне, но малыш согласился передать ее вместо меня.
У чувака со зверюгой отвисает челюсть, брови ползут вверх. Потом его лицо приобретает свой первоначальный вид, он нервно сглатывает и говорит:
-Эти две таблетки, которые он мне показывал…
одна из них была с цианидом?!
И я молча киваю. Да.
Мы оба смотрим наверх, на закрытую дверь в съемочный павильон.
На телеэкранах: я — пещерный человек, участвую в первобытной разнузданной оргии, где все — со всеми, все грязные и волосатые, еще даже не совсем люди. Мы еще не успели эволюционировать.
Чувак, который с тряпичным зверем, пожимает плечами и говорит:
-Даже если он примет не ту таблетку, мы все равно установим мировой рекорд.
Он говорит:
-Я позвонил в агентство, так что ждем подкрепление. Кавалерия уже на марше.
Он говорит, что в этом агентстве знают одного дядьку, который сделает все, что нужно, причем в час берет меньше пятидесяти баксов. Какой-то старый хрен, как сказали в агентстве, ходячий анекдот порно-индустрии, весь дряблый и сморщенный, и к тому же страдает чесоткой. Вечно красные глаза и дурной запах изо рта. Какой-то порнодинозавр, которого не берет ни одно агентство, но они попытаются с ним связаться и в спешном порядке направить его сюда, чтобы он мог заменить малыша, номер 72. На случай, если парень умрет, или у него вдруг не встанет, или он скажет Касси, что любит ее, и его выставят за дверь.
Чувак с тряпичной зверюгой говорит:
— Они так его описали, что мне уже не терпится посмотреть, что это за чудовище.
Он моргает. Закрывает один глаз, потом — второй. Трет глаза кулаками, снова моргает, щурится на телеэкраны вверху и хмурится.
Там, на экранах: я — натурщик в художественном училище. Стою полностью голый в центре большой мастерской, и симпатичные студентки поочередно отсасывают у меня.
В ту ночь, в мою последнюю ночь с Брендой, эта штука, которая ударила мне в висок — слишком тяжелая и твердая для цветка, — это было мое обручальное кольцо, которое я ей подарил.
Телефон у меня в руке начинает звонить. На экране высвечивается номер. Это номер моего импресарио.